cherry

Западное против русского.

Сам я – русак русаком.
О чём, правда, до сих пор не шибко задумывался.
Ни у себя дома, ни когда долго жил-работал на Украине, и разрабатывал высшую полупроводниковую технологию* во вполне себе интернациональном коллективе: литвин, дагестанец, азербайджанец, западенец, евреи, татары, русские и схидняки, понятно. И только раз во Львове миський патриэць ляпанул на держимове I not understand you (это на абориген-аглицкой : моя-твоя понимай нету). Шибко, видимо, стурбовала моя родная речь того супер-свидомого пупер-западэнця **.

Но и тогда не задумался над тем, что русский – имя прилагательное. В логике, заметим, – предикат – признак некоторой особенности. При том, что все (?) остальные национальности – имена существительные, субъектные. В логике – признак единичности.

И тем сильнее был шокирован намедни, когда на самом популярном ТВ-толковище ведущий провозгласил: я – еврей, но русский, и тем мне забавнее наблюдать, как тут три еврея, грек, да армянин с грузином рассуждают в прямом эфире, как обустроить Россию … Позднее и Великолепная Маргарита Симонян: да, я – армянка чистых кровей, но русская. А раньше, в честь Великой Победы, Великий Сталин: я русский грузинского происхождения ...

Так что лепо, наконец, задуматься изнутри, а что же это значит – быть русским ?

То есть, чем-то особенным не только формально, а и по существу? Что это за крестомиссия такая, коей восхищался генералиссимус Суворов: мы – русские, какой восторг! Достоевский поучал: русский – всечеловек. А Карл Маркс – основоположник исторического материализма – подчёркивал Вере Засулич: мой "Капитал" для Англии, не России. ***

И вот теперь у именитейших журналистов – особая честь причислять себя к русским. При том, что лично я от этого ничего особо не имею. Разве что неприятности, да и те – в основном от соплеменников же .

Ключ – в учении Гегель-Маркса: исходить из Бытия. В каковой факт нашу Веру и ткнул Карл : на Руси жива крестьянская община, кою западный капитал уничтожил самым гнусным и жестоким чином. А Энгельс пояснил ситуацию: на Руси Святой нет условий для выживания парцеллы **** И потому на Руси не было таких классических явищ, как-то:
- частная собственность,
- рабство,
- феодальщина,
- капитализм *****.
И зачем Вам, русским, перенимать это западенское непотребство ?

– А незачем.
Русь – не Запад и не Восток. У неё – свой путь (Маркс) .
Его начал Великий Октябрь. И сейчас, после погрома 90-х, неизбежен возврат на него .
С боем СВО.
За что буржуазные подонки с холуйством и ненавидят русских.

Зато другие почитают за честь такое звание.


……………………………….

* http://philosophystorm.ru/cdhgte-vershina-tekhnologii

** Сейчас-то стала понятна лють того нац-буржуаза. Русский – язык высшей философии и точнее всех отображает суть бытия . http://philosophystorm.ru/k-filosofii-yazyka .

И потому – геть противопоказан и бандерам, и всей буржуазии.

*** И, по легендам, русский феномен его так захватил, что отодвинул работу по другим томам "Капитала". И, что особо интригующе, – азиатскому способу производства, характерному почти для всей Афро-Азиат-Американской Ойкумены. Выучил русский язык, чтобы ознакомиться с Русью в подлиннике, а не по вековечной европейской брехне.
Европа же, веками такая шибко из себя поважная владычица мира и морей – лишь полуостров при Азиатском континенте. А по населению – всего 1/16 людства.
А против России, как показала СВО, – и вовсе ничто.

**** Хотя бы потому, что у нас средняя температура -5,5 Ц ( в Европе от + 6 до +18)

***** Не зря же он у нас – ублюдочный. А класс буржуев – холуйный. Каковыми был всегда, кто и как ни пытался его насадить , да цивилизовать.

__________________
Нельзя идти вперёд, не идя к социализму (Ленин, 1917)

cherry

Дикая выходка
пропагатора СС-девиза на воротах Бухенвальда*
- очередной выброс вековечной люти человека западного к русскому духу.
Подробнее - ниже

-----------------

* Jedem das Sein - (suum сuique исконного фашизма ))

cherry

Марсель Македонский

А у меня есть хороший знакомый Семён Кудрявцев, который изучает Россию и русских через призму… иностранных писателей. Вот я и решил с ним пообщаться по поводу того, что (с их точки зрения) значит быть русским. Правда, предварительно кое-что почитал на эту тему, чтобы не выглядеть полным профаном.

- Семён, расскажи, когда и как ты начал исследовать произведения зарубежных авторов через призму их отношения к России и русским?

- Этот вопрос, как и сама наша тема, имеет глубокие корни в моей биографии. Началось это не с систематического исследования, а с парадокса, который невозможно было обойти. Я занимался творчеством Фёдора Достоевского и, в частности, его знаменитой «Речью о Пушкине» 1880 года. В ней он произносит провидческую фразу о всемирной отзывчивости русского человека.
И тогда возник встречный вопрос: а как сами «другие народы» через своих писателей отзывались о русских? Как они нас видели и перевоплощали в свои тексты? Это был диалог, в котором я услышал только одну сторону. Мне захотелось услышать вторую.
Первой книгой, которая задала метод, стало произведение Астольфа де Кюстина. Я прочел его не как исторический документ, а как фундаментальный литературный текст. Его «Россия в 1839 году» – это не столько описание реальности, сколько мощная мифопоэтическая машина. Де Кюстин задал тон на столетие вперёд. Для него Это диагноз: разорванное сознание как национальная черта.

- Но почти сразу после него приезжал Александр Дюма-отец. Он, кажется, видел всё в ином свете?

- Совершенно верно. Дюма – антипод де Кюстина. Если де Кюстин искал систему, Дюма искал поэзию. Для него «быть русским» означало принадлежать к эпическому, щедрому, хлебосольному миру, близкому к природе. Его восхищали масштабы: гигантские расстояния, необъятные реки, невероятные пиры. Он зафиксировал другой архетип – русского как гомерического героя, живого, страстного, склонного к крайностям в веселье и печали. Но важно: Дюма мало интересовала политика. Он увидел «народ-богатырь», пропустив «народ-страдалец» де Кюстина. Вместе они создают бинарность, которая будет преследовать все последующие описания.

- Так, давай перейдём в XX век. Насколько я знаю, Герберт Уэллс не только приезжал в СССР, но даже встречался с Лениным (в сети даже есть их совместное фото) и застал рождение нового общества. Изменился ли, на его взгляд, русский человек после революции?

- Уэллс был потрясен контрастом между страшной разрухой Гражданской войны («Россия во мгле») и фантастической энергией строительства «нового мира». Он как инженер и футуролог уловил главное: для русского человека 1920-х «быть русским» стало означать «быть советским» – то есть участником грандиозного социального эксперимента. Он увидел не просто нацию, а человеческий материал для утопии. Его знаменитая характеристика Ленина как «кремлёвского мечтателя» может быть распространена на всех:русский, по его наблюдениям, оказался способен на фанатичную веру в проект, противоречащий очевидным лишениям.Это взгляд на русских как на народ уже не религиозный, а научно-социалистический.

- А как на это смотрели писатели 1930-х, например, Андре Жид и Лион Фейхтвангер?

- А ты хорошо подготовился к интервью (смеётся). Да, Жид и Фейхтвангер приехали как друзья СССР. Жид, тончайший психолог, увидел не новую общность, а новую несвободу. Для него «быть советским русским» в 1936 году означало утрату искренности, о которой писал ещё де Кюстин, но на новом уровне. Не вынужденное лицемерие перед царём, а тотальное, добровольное единомыслие. Он с горечью отмечал, как исчезла индивидуальность, её заместил конформистский энтузиазм. Русский человек, в его описании, стал винтиком, который рад быть винтиком.
Фейхтвангер же, наоборот, увидел в этом триумф коллективного разума. Он принял официальный нарратив. Для него «быть русским» означало осознанно участвовать в строительстве справедливого общества, закрывая глаза на «временные трудности». Их диалог – это спор о том, является ли утрата критической мысли платой за прогресс. И этот спор, замечу, продолжается в западной публицистике до сих пор.

- Это многое объясняет. Поправь меня, если я ошибаюсь, но вроде бы через несколько лет после Великой Отечественной, где-то в 50-х, нашу страну посетил Джон Стейнбек.

- Да, почти так. Он приезжал в 1947 году.
- А, то есть после окончания боевых действий прошло ещё меньше времени, чем я думал. Так вот: что он увидел, когда наша страна приходила в себя после войны?
- Стейнбек и фотограф Роберт Капа сознательно уходили от большой политики. Их «Русский дневник» – попытка увидеть человека вне идеологии. И они его нашли. Стейнбек зафиксировал главное: быть русским в 1947 году – значит обладать титанической, почти невероятной жизнестойкостью. Его герои – бабушки, восстанавливающие разрушенные дома, рабочие, голодные, но шутящие, дети, играющие на развалинах. Это образ народа-феникса, который возрождается из пепла не благодаря системе, а вопреки ей, за счет какого-то внутреннего, неистребимого ресурса души. Стейнбек вернул русским человеческое измерение, которое было потеряно в идеологических схемах 1930-х.

- В общем, сколько людей, столько мнений. Но всё-таки я спрошу у тебя как у специалиста, есть ли что-то общее, что проходит через все эти мемуары и дневники?

- Если говорить об общем, то на мой взгляд, есть целых три фундаментальных пункта.

Во-первых, парадокс как норма.
Все наблюдатели, без исключения, фиксируют, что русская жизнь и душа построены на непримиримых противоречиях:
гостеприимство и подозрительность,
смирение и бунт,
тоска по порядку и любовь к хаосу.
«Быть русским» – значит комфортно существовать в этой алогичной логике, не пытаясь её разрешить.

Во-вторых, идея мессианства.
Меняется лишь содержание мечты.
Для де Кюстина это мечта о «Третьем Риме»,
для Уэллса – о коммунизме,
для Стейнбека – о простом человеческом выживании,
для Зонтаг – о мировом значении русской культуры.
Русский человек, в глазах иностранца, всегда несёт на себе бремя какой-то вселенской миссии.

И в-третьих, роль государства-хозяина,
как главного интерьера, в котором разворачивается эта драма. Именно в отношениях с Властью (царем, партией, системой) иностранные писатели видели ключ к разгадке «русскости». Личное, частное, душевное расцветает вопреки этому интерьеру или в тщательно скрываемых от него нишах.

Таким образом,
быть русским, согласно этому двухсотлетнему корпусу текстов, – значит
быть героем бесконечной драмы, где роль находится на стыке величия и трагедии.
Это не этническая или гражданская категория, а, скорее,
экзистенциальное состояние,
за которым Запад наблюдает с ужасом, восхищением и непониманием.

https://dzen.ru/a/aUqzIXcITiBwjzEI

__________________
Нельзя идти вперёд, не идя к социализму (Ленин, 1917)